Ohrangos.ru

Юридический журнал

Языковое правонарушение это

Диффамация и ее языковые показатели

Эксперт отметил мастерство, с которым журналисты раскрыли непростую тему, очевидно осознавая меру профессиональной ответственности. Нигде авторы не дали оценку деятельности истца Б. В. Иванова, предоставляя сформулировать ее судебной инстанции. Авторы прибегли к мягким, эвфемистическим формулировкам фактологии, которые должны обеспечить понимание аудиторией концепции сюжета без нарушения журналистами законодательных ограничений на распространение ненадлежащей информации.
На следующей стадии лингвист-эксперт проанализировал все фразы с упоминанием истца Б. В. Иванова. Покажем на трех из них алгоритмы анализа в диффамационных процессах.
Удивительное в следующем: «У-Инвест» был организован 29 марта 2007 года. И одним из его учредителей был Иванов Б. В. — наш заместитель главы по финансам.
Этот первый фрагмент текста, в котором говорится об истце Б. В. Иванове, представляет собой реплику-подхват депутата А. Г-на, композиционно связанную с предыдущей репликой журналистки Т. Д-вой отношениями пояснения к
оценочному высказыванию (Ж.: Сам Г-н иначе как удивительными их (учредительные документы) не называет. — Депутат: Удивительное в следующем: «Y-Инвест» был организован 29 марта 2007 года. И одним из его учредителей был Иванов Б. В. — наш заместитель главы по финансам).
С точки зрения структуры эта реплика депутата представляет собой ССЦ (сложное синтаксическое целое) из двух предложений и делится на две неравные части: сначала автор подхватил оценку документов, прежде сформулированную журналисткой Т. Д-вой: Удивительное в следующем, а далее раскрыл эту оценку: «У-Инвест» был организован 29 марта 2007 года. И одним из его учредителей был Иванов Б. В. — наш заместитель главы по финансам.
Информация об истце содержится в форме утверждения: кем является Б. В. Иванов — одним из учредителей ООО «Y-Инвест». Эта информация воспринимается на фоне уже прозвучавшего в подводке сообщения о том, что в городской администрации продолжается нарушение закона «О муниципальной службе», о том, что появляются («всплывают», по словам ведущей Ю. Т-вой) любопытные подробности трудовых биографий заместителей всенародно избранного мэра, и намека на то, что глава города Г. Б-в не выполняет «предписание прокурора Ж-ска об устранении нарушений законодательства, вынесенное больше месяца назад. А также в контексте предыдущей реплики корреспондента Т. Д-вой, что учредительные документы ООО «Y-Инвест» депутат А. Г-н считает удивительными, т. е. не соответствующими неким нормативным ожиданиям. С учетом фоновых знаний жителей Ж-ска, информация в реплике А. Г-на имплицитно негативная: подразумевается, что Б. В. Иванов как чиновник городской администрации участвует в бизнес-проекте незаконно.
Подразумевание, импликация представляет собой одну из универсальных форм мышления — выведение нового истинного знания из определенной конфигурации исходных данных, называемых посылками, в силлогистических формах, например в форме условно-категорического суждения, в том числе сокращенной (энтимематической). Логика рас
суждений всех участников данного сюжета основывается на норме закона — на запрещении муниципальным чиновникам заниматься каким-либо бизнесом как лично, так и через доверенных лиц. Большая посылка условно-категорического суждения реконструируется так: «Если муниципальный чиновник занимается бизнесом, значит, он нарушает закон». Средняя посылка — это верифицируемое фактологическое суждение: «Чиновник X занимается бизнесом», причем сведения в нем можно конкретизировать: какую именно должность занимает чиновник, как именно он занимается бизнесом — учреждает фирмы или еще что-либо предпринимает. Следствие из такой логической конструкции выводится человеком автоматически, принудительно и считается аналитически истинным, неоспоримым: «Следовательно, чиновник X нарушает закон». И если сложное синтаксическое целое «У-Инвест» был организован 29 марта 2007 года. И одним из его учредителей был Иванов Б. В. — наш заместитель главы по финансам соответствует действительности, то корректное следствие из нее — «Иванов Б. В. нарушает закон», с высокой степенью вероятности выводимое телеаудиторией. Но в явной словесной форме этот вывод в спорном тексте отсутствует, так что реконструированная фраза не может быть предметом иска.
Однако фраза депутата А. Г-на одним из его («У-Инвеста») учредителей был Иванов Б. В. — наш заместитель главы по финансам потенциально порочащая, поскольку сформулирована в утвердительной форме; по своей лингвистической форме она способна подвергаться верификации. Вопрос в том, является ли она истинной или ложной; а бремя доказывания лежит на журналистах. Если окажется, что в телепередаче содержатся правдивые сведения о нарушении чиновником закона, то их разоблачительная сила не может считаться порочащей (то есть очерняющей невинного, честного человека), а журналистов нельзя признать виновными в распространении порочащих сведений: они выполняют свой профессиональный долг по информированию своей аудитории (в данном случае — жителей города Ж-ска) о таком важном явлении, как законное или незаконное поведение чиновников. Если же информация о том, что Б. В. Иванов является одним из учредителей

ООО «Y-Инвест», окажется ложной, если журналисты не сумеют привести доказательства ее истинности, значит, она порочащая, а журналисты виновны в диффамации.
11-я статья Федерального закона «О муниципальной службе» запрещает чиновникам заниматься предпринимательской деятельностью — как лично, так и через доверенных лиц. Об этом в своем апрельском обращении в прокуратуру писал Г-н. На это указал прокурор Ж-ска С. в своем предписании на имя мэра ЗАТО, требуя в месячный срок устранить нарушения и наказать виновных. Тогда речь шла о том, что Иванов является учредителем ж-ского ООО «Пирамида». Реакция мэра до сих пор неизвестна. Зато известно, что и в Новосибирске, и в Красноярске, и в Березовском районе, и в Барнауле главный городской финансист имеет свои интересы. Широта и размах, безусловно, впечатляют. И вполне можно понять, что на основную деятельность главному городскому финансисту просто не остается ни сил, ни времени. Иначе как еще объяснить уменьшение федеральных дотаций вдвое?
В этой большой реплике корреспондента Т. Д-вой содержится 4 порции информации об истце Иванове. Выявим ее пропозитивную, коммуникативную и композиционную структуру.
С точки зрения телевизионной драматургии, она представляет собой кульминацию сюжета. Именно в ней, с одной стороны, формулируется главный аргумент, позволяющий интерпретировать предпринимательскую деятельность истца Б. В. Иванова как незаконную: пересказывается ст. 11 ФЗ «О муниципальной службе», которая запрещает чиновникам заниматься любым предпринимательством. А с другой — в ней сопрягается проблема нарушения истцом Б. В. Ивановым закона «О муниципальной службе» с неблагоприятной ситуацией в городском бюджете — недофинансированием, уменьшением федеральных дотаций вдвое. Журналистка логически объясняет его через выводное суждение о том, что на основную деятельность главному городскому финансисту просто не остается ни сил, ни времени, и, таким образом, поднимает конфликт, связанный с истцом, на новый уровень, увязывает его с общегородскими
интересами, показывая прикладное значение несоблюдения законов — негативные последствия для жизнеобеспечения города.
Первая порция информации в реплике корреспондента Т. Д-вой об истце Иванове появляется в связи с обращением в прокуратуру депутата Г-на и предписанием прокурора
С. Фактической основой для обоих этих документов было то, как говорит журналистка, что Иванов является учредителем ж-ского ООО «Пирамида». Информация сформулирована в форме утверждения и верифицируема. По содержанию она потенциально порочащая, так как говорит о противоправной ситуации — о том, что чиновник является учредителем ООО, и подлежит проверке юридическими методами.
Следующая порция информации об истце Иванове также носит фактологический характер и выражена как утверждение; в диффамационном процессе это означает, что авторы сюжета должны представить доказательства. Информация о противоправном поведении истца дана как эвфемистический перифраз. Устойчивое выражение иметь свои интересы носит устарелый стилистический характер: значения «прибыль, выгода» у слова «интерес» в Малом Академическом Словаре русского языка [Т. 1, 1985] дается под пунктом 3 со стилистической пометой разг. устар., а «польза, смысл» — как разговорное. Сейчас «иметь интересы» означает «быть заинтересованным в какой-либо ситуации с практической точки зрения (финансово или политически)», «иметь дело, бизнес», «иметь долю в бизнесе».
Третья порция информации носит обобщенно-оценочный характер и выражена предложением, простым по формальной структуре, но сложным, полипропозитивным по семантической структуре, выражающей каузальные отношения двух ситуаций. Широта и размах, безусловно, впечатляют — в это простое предложение «упакована» информация о причинной зависимости впечатлений, полученных неназванными субъектами чувств (по контексту понятно, что журналистами) от масштаба (размаха и широты) деятельности неназванного субъекта (по контексту понятно, что это истец Иванов), т. е. от того, как широко, «размашисто» действует главный городской финансист Ж-ска. При этом
количественная оценка деятельности истца Иванова, которая в стандартных контекстах имеет позитивное значение (размах и широта — это хорошие качества: так характеризуют русского человека, русское государство, когда хотят похвалить), в реплике журналистки Т. Д-вой приобретает ироническое звучание: если масштабная предпринимательская деятельность противозаконна, то вряд ли ее стоит оценивать положительно. Но переносные значения, к каковым относится и ирония как перенос по оценочному параметру значения, не могут быть верифицированы, так как они отражают субъективную картину мира автора, а поэтому не могут быть и объектами правовой интерпретации. Кроме того, поскольку в этой фразе истец Иванов не упомянут (хотя и подразумеваем), эта фраза не подпадает под действие ст. 152 ГК РФ.
Наконец, четвертый отрывок, в котором истец упомянут как главный городской финансист, представляет собой последнее ССЦ в этой реплике, тесно связанное с предыдущим: И вполне можно понять, что на основную деятельность главному городскому финансисту просто не остается ни сил, ни времени. Иначе как еще объяснить уменьшение федеральных дотаций вдвое? Композиционно это концовка третьей реплики корреспондента Т. Д-вой. Эффектная за счет четкой структуры рассуждения и небанальных выводов, она призвана обеспечить риторическое воздействие. Познавательная функция этого фрагмента — вывести обсуждение предпринимательской деятельности истца на новый уровень: последствия его бизнес-активности (на основную деятельность главному городскому финансисту просто не остается ни сил, ни времени) представлены аудитории как причина неблагоприятной ситуации в городском бюджете: Иначе как еще объяснить уменьшение федеральных дотаций вдвое? Основываясь на всей информации о предпринимательской деятельности истца Иванова, корреспондент формулирует выводное суждение как тезис (на основную деятельность главному городскому финансисту просто не остается ни сил, ни времени), основным аргументом в пользу которого являются фактические данные, приведенные в номинализованном виде: (уменьшение федеральных дотаций вдвое). Логически это
следствие из предыдущих сведений и оценочных суждений и дополнительное обоснование тезиса: Широта и размах, безусловно, впечатляют. И вполне можно понять, что. Иначе как еще объяснить. При этом логика аргументирования риторически преобразована: вместо однозначных логических союзов суждения связываются конструкциями, фиксирующими процесс рассуждения, а вместо однозначных утверждений используются перифразы и риторические вопросы.
Эти лингвистические приметы говорят о том, что этот фрагмент представляет собой форму мнения. Главные его приметы в этом контексте: 1) опорные глаголы умственной деятельности и восприятия (впечатлять, понять, объяснить), через которые подается информация; 2) самый характер информации — не фактологический, а аналитический; 3) перифрастическая, описательная форма ее подачи. Согласно международным и отечественным толкованиям прав человека, в том числе права выражать свое мнение, особенно когда оно выражается в соответствии с журналистским профессиональным долгом, контексты мнения не подлежат верификации и опровержению. Они оспариваются в ходе свободной полемики. Таким образом, этот фрагмент телетекста не может являться основанием для иска.
Наконец, последняя в сюжете реплика, произнесенная корреспондентом Д-вой, тоже говорит об истце Иванове. Она представляет собой ССЦ из 3-х предложений и содержит в форме утверждения сведения об истце: Спросить же самого Иванова ни про бюджет, ни про его предпринимательскую деятельность опять не получилось. Чиновник находится в очередной московской командировке. Вся надежда — на прокуратуру.
Говорят ли эти сведения непосредственно о нарушениях закона, деловой этики, моральных норм? Нет. В явной словесной форме в первых двух фразах сказано о неуспехе получения информации от истца Иванова и о причине этого — московской командировке чиновника. Негативный эмоциональный подтекст этого фрагмента на фоне сюжета — сожаление о невозможности получения информации, выраженное одним из авторов в словосочетании опять не
получилось. В последней фразе апелляция журналистки к прокуратуре не просто «закольцовывает» сюжет (это третье появление темы прокуратуры), но недвусмысленно намекает на то, что прокуратура снова займется делами истца Иванова: Вся надежда — на прокуратуру. Но языковая форма этой фразы — намек — не дает оснований для того, чтобы ее рассматривать как содержащую конкретную негативную информацию о нарушениях законности, деловых или моральных норм. Намек как прием вообще предназначен не для распространения сведений, а для развития мыслей аудитории в некотором направлении, которое он задает словесно выраженной информацией. Но это не влияет на правовой статус фрагмента текста: как намек, он неподсуден.
Чтобы исключить возможность возбуждения иска против журналистов по другой статье, например иска об оскорблении, эксперт в рамках своей компетенции указал, что авторы высказывали сведения и мнения об истце Иванове в соответствии с требованиями норм литературного языка, не допустив вульгарных или бранных выражений, т. е. что данный текст выражен в приличной форме. Это означает, что он не содержит языковых примет речевого преступления оскорбление.

Другие публикации  Судебные приставы брянска советского района

Экспертиза конфликтных текстов в современной лингвистической и юридической парадигмах

Лаборатория официально открыта в 2001 году, хотя открытию предшествовал подготовительный этап работы с 1996 года.

Начало моему интересу к юридическому функционированию русского языка положил уже первый участия в лингвистической экспертизе. Я остановлюсь на этом частном случае чуть подробнее, так как он весьма симптоматичен и хорошо иллюстрирует основное содержание моего доклада. В 1996 году я согласился на экспертизу одного в общем-то (сейчас это очевидно) не очень сложного дела отчасти из любопытства, отчасти из уверенности в своей лингвистической квалификации, которая, возможно, и подвела. Первый опыт с точки зрения процессуального результата был неудачным. Заключение, которое я сделал, было с явным креном в сторону лингвистической объективности, понимаемой мной сугубо в теоретико-лингвистическом плане: оно изобиловало терминами типа «бесконечная смысловая валентность языкового знака», «нелимитируемость объема и содержания значения», «вариативность интерпретаций», но дело было, как я сейчас понимаю, даже не в терминах. Суть неудачи была в том, что сделанный вывод был неоднозначен, в нем содержалось много разных оговорок и оборотов типа «а с другой стороны :«. К моему недоумению, такая, по моей внутренней оценке, » добротная профессинальная» экспертиза не возымела практически никакого действия, ее на суде как бы не заметили и обошли, и судебное решение было принято на основе других аспектов дела. При этом, насколько я позже понял, участники процесса в сущности тактично уклонились от оценок специалисту со степенями и званиями. Позже я стал интересоваться: а как у других? Другим в этом плане везло меньше. Одному моему коллеге в аналогичной ситуации судья в сердцах сказал: «Лучше бы мы пригласили учительницу, она хоть словарем Даля умеет пользоваться» (эту ситуацию я уже представлял в одном из сборников «Юрислингвистики»). Симптоматичная ситуация, демонстрирующая целый клубок проблем, как лингвистических, так и юридических. К ней я еще вернусь далее. Однако здесь сразу выделю главный пафос доклада — экспертиза конфликтных текстов, попавших в сферу судебного или следственного анализа, есть серьезное лингвистическое исследование и к нему приложимы многие требования исследования, в том числе соответствие новым подходам и методам. Именно поэтому в название доклада вошло понятие современная парадигма. Несомненно, что большинство экспертиз конфликтных текстов, вовлеченных в сферу следственных действий и судебных разбирательств, в той или иной мере представляют собой лингвистические исследования, поэтому неизбежен вопрос о необходимой и достаточной глубине таких исследований. В этой связи встает вопрос и о включенности экспертизы в современную научную парадигму (это, разумеется, один из критериев глубины), о привлечении новейших подходов и методик текстологического анализа.

Ответ на вопрос о балансе лингвистических и юридических интересов в экспертизе отнюдь не так однозначен, как может показаться на первый взгляд. И причина здесь — в двойственной природе экспертизы как юридико-лингвистического и лингво-юридического действия (процесса, акта). Две его стороны лингвистическая (это исследование языкового феномена лингвистическими методами) и правовая, вытекающая из участия экспертизы в вынесении правового вердикта, находятся далеко не всегда в гармоническом соответствии. Аспектов несоответствия, вообще говоря, много, в тезисах доклада очерчены некоторые из них. Остановимся на одном из аспектов, связанном с признаком определенности результата. Экспертиза, будучи серьезным лингвистическим исследованием и стремясь по этой причине к максимальной глубине и объективности отражения сложного языко-речевого конфликта, в большинстве случаев не может не отразить многомерности языко-речевого конфликта, его неоднозначности на шкале оценок или даже самой возможности наличия разных шкал. Будучи же средством, призванным помочь судьям вынести определенный, однозначный вердикт, экспертиза должна в максимальной мере использовать возможность исключения диалектических и плюралистических рефлексий. Таким образом, лингвистическая истина лежит в сфере ее соответствия законам естественного языка; юридическая истина находится в первую очередь в сфере соответствия законам, составляющим право и определяющим содержание вердикта. Юридические процедуры и вердикты строятся на законах формальной (аристотелевской) логики, лингвистические исследования — на диалектических. Поиск баланса между данными сторонами экспертизы — важнейшая составляющая искусства экспертной деятельности лингвиста, вступившего в сферу права как одного из важнейших социальных институтов. Замечу сразу. Все сказанное в тезисах и в докладе — отнюдь не умозрительные построения лингвиста-теоретика. Напротив, постановка вопросов и поиски ответов на них подсказаны самой практикой экспертизы, которую мы, накапливая материал исследований, широко осуществляли в нашей Лаборатории юрислингвистики.

Теперь перехожу к содержательной части, заявленной в названии доклада — современной лингвистической и юридической парадигмах, в которые включена юрислингвистическая экспертиза конфликтных текстов. Такая постановка вопроса предполагает введение исходных понятий о предмете юрислингвистики, особенностях ее подхода к языку, взаимоотношения с проблемами, возникающими в современной лингвистической парадигме.

Выделю те, которые являются, на наш взгляд, наиболее общими и потому основополагающими для концепции юрислингвистики как самостоятельной лингвистической дисциплины, изучающей специфический объект — «систему языко-правовых феноменов», то есть таких феноменов, сущность которых формируется двумя типами детерминант: языковой и правовой. При этом каждая из них в плане сущности не предполагается другой и не выводится из другой в полной мере.

Основная единица юридико-лингвистической сферы такой лингвистической дисциплины, как юрислингвистика, является языко-речевой конфликт, вовлеченный в сферу правового регулирования. Здесь важно подчеркнуть, что конфликтность заложена в самом языке как системном образовании (речь идет об антиномиях языка), так и об общественном бытии языка — его функционировании в антропо-социальной и антропо-психологической измерениях. Само взаимодействие автора и адресата речевого произведения потенциально конфликтно, ибо у этих участников коммуникативного взаимодействия изначальные разные интересы, разные представления об удобстве, коммуникативной эффективности и разные оценки результатов речевых актов. В естественных условиях язык сам регулирует это взаимодействие, предотвращая, ослабляя, снимая конфликт автора и адресата. В других, более «тяжелых» ситуациях, в предотвращение или разрешение языко-речевых конфликтов осуществляется на уровне социально-этических норм. Наконец, некоторые конфликты (типа словесного оскорбления) требуют вмешательства права, позволяющего цивилизованным способом разрешить острые социально-коммуникативные противоречия. В правовой парадигме автор и адресат (чаще всего в роли персонажа) приобретают статус ответчика и истца. Таким образом происходит постепенная юридизация конфликтов, связанных с употреблением языка в социальной сфере. Пока, как мы отметили, из множества конфликтов, лишь некоторые юридизированы, например, конфликты, связанные с государственным языком, честью и достоинством граждан, некоторыми аспектами авторского права. Остальные ждут своего юридического и юрислингвистического осмысления.

Юридическая парадигма

Мы приветствуем появление в проспекте ГЛЭДИС понятия «лингвистическая безопасность страны» (хотя предпочли бы выражение «языковая безопасность»), в котором видны контуры основания и обоснования языкового права. В определенных отношениях оно, с нашей точки зрения, близко к экологическому праву, хотя отличий между ними, может быть, больше, чем сходства. Общее заключается в том, что как язык, так и природа принадлежат всему народу, и право должно регулировать взаимоотношения людей в связи с этими никем не присваиваемыми явлениями. Каждый человек имеет право на чистую воду, воздух, лес, и это право каждого должно быть защищено законом. Например, каждый человек имеет право на «чистый» родной язык, на языковые нормы (в том числе табуированные), вырабатываемые обществом в течение многих веков для общего пользования, это значит они являются всеобщим культурным достоянием и пользование ими предполагает правовую поддержку. Должно соприкасаться языковое право и с законами, обеспечивающими охрану культурно-исторических ценностей. Языковые нормы, например, являются культурно-социальным достоянием, выработанным обществом на протяжении многих веков.

Перейдем к понятию языко-речевого правонарушения. Этот термин пока не имеет хождения и обозначенное им понятие не разработано в юриспруденции. Поэтому мы заявляем этот вопрос в порядке постановки проблемы. Для ее первоначального мониторинга, считаем целесообразным соотнести данное понятие с рядом других видов правонарушений Это позволит, с одной стороны, очертить пространство пересечения конфликтных проявлений языка и права, оценить возможности их юридизации и тем самым конкретизировать понятие «лингво-юридическая парадигма», с другой стороны, это позволяет выявить особенности языко-речевых правонарушений по сравнению с другими.

Возьмем за точку отсчета юридическое видение конфликтов и рассмотрим наиболее типичные случаи соотнесения (по принципам, с одной стороны, подобия и, с другой стороны, смежности) языко-речевых и социальных конфликтов и каналов их вхождения в правовую сферу.

Речевое хулиганство. Яркое проявление последнего — сквернословие в общественных местах. В этой связи можно говорить и о нанесении травм (увечий. Известно мнение психологов о том, что с помощью словесных мыслеобразов, с негативным содержанием, человек способен разрушать свой генетический код и соответственно нормальную работу организма. Инвективное слово несомненно несет особый энергетический заряд, направленный на то, чтобы оскорбить адресата (ист. принести ему скорбь, последнее же родственн слову «ущерб»). Другое дело, что наука пока не может измерить и квалифицировать его воздействие. Возможно, что будущим экспертам наука предоставит такие возможности, и можно будет говорить о нанесении человеку психологической травмы.

О речевом убийстве не принято говорить, поэтому выражения «слово — оружие», «слово убивает», пока остаются метафорами. Но сама постановка вопрос о подобной квалификации некоторых применений языка не представляется такой уж фантастической. А вот о моральном вреде (моральном ущербе) в связи с делами о защите чести и достоинства лингвистам говорить приходится часто, поскольку оно, как правило, тесно связано со словесным оскорблением, унижением чести и достоинства граждан. Наличие этих законов означает: слово — ко всему прочему еще и опасное оружие, поэтому требуется осторожное обращение с ним.

Речевое воровство ассоциируется прежде всего с плагиатом.

Речевое мошенничество, как нам представляется, составляет серьезный пласт юрислингвистики будущего. Сейчас многочисленные факты манипулятивного использования языка, в рекламе, в политике (например, в предвыборных кампаниях), в (около)медицинской практике, как правило, остаются безнаказанными. К юридическим выходам в эти вопросы, по-видимому, не готовы ни современная лингвистика, ни право, ни общество в целом. Хотя применительно к лингвистике можно сказать, что она близка к тому, чтобы работать с манипулятивными текстами и в сфере лингвистической экспертизы: в последнее время в прагмалингвистике и лингвистической суггестологии появилось немало работ, исследующих манипулятивное функционирование языка, непрямую коммуникацию, паралингвистические средства языка, в которых основательно исследуются речевые стратегии и тактики лжи, подмены и манипуляции.

Таким образом, достаточно широкий спектр нарушений норм языка входят в той или иной степени в соприкосновение с правом и могут обсуждаться в аспекте квалификации их как правонарушений.

Лингвистическая парадигма

Функционализм в ортологии, определяемый тенденцией к ослаблению пуристического, запретительного начала нормативных установлений и оценок. Сейчас ортология уже не та дисциплина, которая ассоциируется со списками правильных (подлежащих выучиванию) и неправильных (подлежащих запрету) произношений или написаний отдельных звуков, слов, словосочетаний в слабых (вариативных) позициях. Это наука о нормативной речи как системном объекте со сложной многоуровневой организацией. При таком подходе критерием правильности выступает уже не отвлеченный от речи «образец», однозначно предписываемый ортологическим меморандумом для облегчения (однозначного) выбора, а как коммуникативное задание для данного типа речевых произведений в данных коммуникативных условиях. Соответствие коммуникативному заданию — и есть главная, инвариантная, норма. Таким образом норма регулирует выбор одного из возможных вариантов, предоставляемых языком говорящему. Понятие уместности выбора приходит на смену запрету и жесткому предписанию, формируется понимание толерантного отношения к стилистическому разнообразию вариантов: каждый из них потенциально уместен в определенных коммуникативных ситуациях. Эти тенденции принципиально важны для презумпций юрислингвистической экспертизы публицистических текстов, для которых принцип уместности особенно значим. Вряд ли эксперт должен абсолютизировать пуристические требования, закрепленные, скажем, в словарных пометах. Он в равной мере должен защищать как нормативныю чистоту текста, так и право журналиста на свободное (=творческое) использование языка, иначе публицистические тексты превратятся в дистиллированные отчеты о событиях. Думается, что достижение такого единства противоречий требует от эксперта высокого профессионализма, включающего и эстетический вкус, и понимание общественного назначения СМИ.

Другие публикации  Доверенность общая юристу

Но и развитие лингвоэкологической составляющей презумпций эксперта занимает видное место в соврменной лингвистике. Ср. активизацию исследований языковой агрессии, языкового насилия, шизосемиозиса, криминализации языка и под.; на противоположном полюсе появляются понятия-противовесы: лингвоэкология и эколингвистика, языковая самооборона, лингвистическая безопасность (ср. информационно-психологическая безопасность), в этот ряд входит и юрислингвистика как сфера, обслуживающая экологическое (в широком смысле слова) право, постепеннозакрепляющееся в российском правовом пространстве (хотя и медленно)

Таким образом искусство лингвиста-эксперта во многом проявляется в умении соблюсти баланс очерченных ортологических тенденций.

С этим же связано углубление уровня анализируемых единиц. Современная лингвистика явно движется к тому, чтобы ее предметом становились все более крупные и все более вышестоящие единицы. При этом закономерно углубляется уровень оценки содержательного плана. Применительно к этому тезису в экспертизе оценке должны подвергаться не отдельные части конфликтного текста, из которых выводится его соответствие нормам, а текст в целом. Оценка целого является отправной точкой для оценок частей. При этом анализ поверхностных аспектов содержания конфликтного текста подчиняется современной функциональной лингвистикой прежде всего прагматике. Прагматика определяет семантику, и они вместе определяют синтагматику (и другие проявления внешней структуры, а в известном смысле и семантики текста). Прагматика (отвечающая на вопрос «зачем?») вскрывает коммуникативный замысел текста, детерминирующий содержание и форму текста в целом и как следствие — его отдельных единиц. Вместе с понятием «коммуникативный замысел автора речевого произведения» в сферу лингвистического анализа вошло понятие «интенция» («намерение»), принципиально важное для юрислингвистической экспертизы, так как замысел соотносится с понятием умысел. Вопрос об умышленности/неумышленности речевого правонарушения крайне редко ставится в настоящее время. И не только потому, что квалифицировать речевые действия в этом аспекте крайне сложно. Главное здесь однако — в особом отношении к этим действиям, его целям и средствам.

Вместе с понятием интенции экспертиза включается в новую лингвистическую парадигму, обозначаемую сейчас в лингвистике термином «антропоцентризм». Его активизация позволяет многим лингвистам квалифицировать нынешнюю ситуации в отечественном языкознании как смену исследовательской парадигмы, как методологический мятеж, который заключается в переходе к представлениям о языке гумбольдтианского типа и некотором ослаблении активности системоцентрического описания языка соссюрианского типа. Антиномия «антропоцентризм — системоцентризм» не кабинетная абстракция, а глубинная диалектика, пронизывающая все направления лингвистических исследований, в том числе прикладных. Юрислингвистика здесь не исключение. Особенно значимо для презумпций экспертизы изменение представлений о характере коммуникативного взаимодействия автора и адресата: от модели, где язык рассматривается как выразитель и носитель мысли, продуцируемой автором, как ее неотрывная составляющая, к модели суггестивного воздействия на сознание адресата с помощью языка. Антропоцентристкая лингвистика активно развивает гумбольдтианскую идею, выраженную А. Потебней следующим образом: «Говорить, значит не передавать свою мысль другому, а только возбуждать в другом его собственные мысли». Для лингвиста эксперта это означает перенос предмета анализа с семантики языкового средства как онтологической сущности, к его (средства) воздействия на сознание и психику адресата. И здесь нужно заметить следующее. В настоящее время экспертные презумпции носят системоцентристский характер, что проявляется прежде всего в потенциалистском отношении к языковой и психологической составляющей анализируемого конфликта, то есть в экспертизе оценивается потенциальная способность языкового средства нанести ущерб чести, достоинства и деловой репутации истца. Это в полной мере коррелирует и с самой оценкой морального вреда, принятой в юриспруденции. Так авторы уже называемой книги «Понятия чести достоинства:» в разделе «Результат воздействия» приходят к выводу, что моральный вред «в праве может выступать только как возможность возникновения морального вреда в силу тех или иных действия или бездействия» (с.42). Языковая система — это система абстрактно-виртуальных (потенциальных) единиц (фонем, морфем, лексем). Они рассматриваются в экспертизе как носители потенциала инвективного функционирования. В наибольшей мере это проявляется в тех экспертизах, которые ограничиваются словарными данными. Но даже в том случае, если анализируется не слово, а слово в контексте или сам контекст, оценивается инвективный потенциал этого слова (контекста), а не его реальное действие. Таки образом, такая экспертиза остается в рамках системоцентризма. Переход к анализу степени и качества воздействия инвективного речевого произведения на адресата (персонажа) предполагает другие экспертные презумпции.

Языковое преступление

Язык- основа мышления. Именно в языке заложен потенциал народа, так как это — операционный инструмент для взаимодействия между людьми. Отслеживая тенденции в языке, можно точно ответить, к какому миропониманию и политическому контексту привыкает общество

Согласно лингвистической методологии предлагается использовать следующую тетрахотомию: мышление — язык -речь — коммуникация. В качестве основных характеристик языковых преступлений можно назвать следующие: 1) навязывание ложной картины мира 2) апелляция к общественному (а не конкретно-индивидуальному) сознанию 3) тиражируемость в СМИ. Одной из факультативных характеристик языковых преступлений является их преднамеренность.

Первый хорошо изученный опыт масштабного языкового манипулирования относится ко времени Великой Французской революции. Наследие Французской революции — это, с одной стороны, свободомыслие энциклопедистов, а с другой — первые упражнения в насильственной ломке языка, например отказ от традиционных названий месяцев или привычных обращений. Позже в России по образцу французского citoyen (гражданин) будут введены обращения гражданин (после Февраля 1917 г.), а потом и товарищ; в Иране после исламской революции — обращение брат (сестра). Все они быстро приобрели официальную и отнюдь не «товарищескую» окраску. Ко времени Французской революции восходит и традиция метафорического представления свободы, славы, отечества в виде весьма кровожадных существ, окружённых врагами и требующих постоянных жертв, причём врагом может оказаться кто угодно. Как писал Максимильен Робеспьер, «сегодня общественное мнение уже не может более распознавать врагов народа по явным признакам роялизма и аристократии, надо, чтобы оно распознавало их по более тонким признакам — отсутствию гражданских чувств и интриганству» За “врагами народа” во Франции последуют “враги народа” в СССР, “враги рейха” в Германии, “враги ислама” в Иране.

В Германии периодом интенсивного языкового манипулирования было 12-летнее нацистское господство. Например, специальным распоряжением министерства пропаганды от 22 августа 1936 г. было предписано во всех официальных текстах именовать погибших немецких солдат не gefallenen ‘павшие’, a ermordeten ‘убитые’, дабы подчеркнуть, что они не пали в битве с честным врагом, а были злодейски убиты; отступление называлось не иначе как Frontbegradigung ‘выравнивание линии фронта’. Весьма специфическое содержание приобрели слова Volk ‘народ’, deutsch ‘немецкий’, Blut ‘кровь’ и Boden ‘почва’, особенно в сочетании Blut und Boden, «Кровь и почва» — одна из главных категорий национал-социализма. Подобные усилия по мобилизации «властного потенциала» языка предпринимались и в других странах с фашистскими режимами.

Для Соединённых Штатов Америки пиком языкового манипулирования стали годы войны во Вьетнаме. Она велась по схеме «далёкой войны, которая тебя может и не коснуться». Для тех, кто занимался её пропагандистским прикрытием, было важно успокоить общественность. Поэтому «вьетнамский английский» (так был издевательски прозван язык этих публикаций) стал копилкой эвфемизмов. Многие из них, например “умиротворение” — ‘полное уничтожение’, защитная реакция — ‘бомбардировка’, дружественный огонь (буквальный перевод английского выражения friendly fire — когда ‘по ошибке обстреливают или бомбят своих’), превратились в хрестоматийные примеры злоупотребления языком.

Е. С. Кара-Мурза определяет речевые преступления как «правонарушения, состоящие в том, что совершаются они посредством вербального поведения, путем использования продуктов речевой деятельности, т. е. текстов, распространяемых в средствах массовой информации [Кара-Мурза 2009: 48]. К речевым (языковым) преступлениям Е. С. Кара-Мурза относит диффамацию, клевету, оскорбление, словесный экстремизм, угрозу насилия и убийств. Речевые преступления совершаются в нематериальной области смыслов, сущностное свойство которых — множественность интерпретаций [Кара-Мурза 2009: 48].

Можно подвести определенные итоги. Во-первых, в разных источниках используются как синонимические выражения языковое преступление, лингвистическое преступление, речевое преступление. Во-вторых, у обозначаемых ими понятий выделяются следующие общие признаки: 1) манипулятивный характер; 2) масштабность; 3) нанесение вреда обществу (разрушительный характер); 4) тиражируемость в СМИ. В-третьих, возникает необходимость выбора наиболее удачного термина для данного явления. Поскольку такого рода преступления совершаются одними носителями языка против других, на наш взгляд, самым точным обозначением для данного явления общественно-политической жизни будет термин языковое преступление. Прежде чем дать дефиницию этому термину, необходимо разграничить такие парные понятия, как языковое преступление / языковая манипуляция и преступление языковое/преступление вообще.

Языковое преступление / языковая манипуляция.

Под языковыми манипуляциями нами понимаются вербально выраженные манипуляции. Напомним, что манипуляция — это «вид психологического воздействия, искусное исполнение которого ведет к скрытому возбуждению у другого человека намерений, не совпадающих с его актуально существующими желаниями» [Доценко 1997:185].

Из принятого определения манипуляции следует, что она может быть как вербальной, так и невербальной. Иллюстрация невербаль- ной манипуляции содержится, например, в книге А. Б. Добровича «Воспитателю о психологии и психогигиене общения» Щобрович 1987: 149]. Анализируя странный поступок Валерия Петрова: спуск на землю по водосточной трубе с четвертого этажа школы, — учитель физики, на уроке которого это произошло, вспоминает, что «носилось в воздухе», когда Петров сел на подоконник. Анализ приводит его к выводу, что Петров подвергся манипулятивному воздействию особого ухмыляющегося взгляда главаря мальчишеской «клики» Кости Р.: «В памяти начинают всплывать лица других учеников в тот момент. На большинстве лиц — естественное удивление и испуг.

Но вот лицо Кости Р.. оно выражало что-то другое… То ли торжество, то ли досаду… И несколько мальчишеских глаз следили не только за Ваперкиным безумством, но еще и поглядывали в сторону… Куда? Да на Костю! Будто искали у него подтверждения чему-то либо выражали ему неуверенный упрек…

Стоп! Костя Р. Что он такое в классе? Ученик посредственный, хотя и неглуп. Явно лидирует в кругу отстающих и разболтанных подростков.

Они и „острят”, и разные выходки позволяют себе на уроках — с оглядкой на Костю, в ожидании его одобрительной ухмылки».

С точки зрения известной оппозиции «материально выраженный знак / нулевой знак / отсутствие материально выраженного знака» [см.,напр.: Соссюр 1977: 119; Энциклопедия для детей, 10: 14: Пузырёв 2002: 57] невербальные манипуляции можно определить как вербальные манипуляции нулевого характера. Поскольку языковое преступление — это манипуляция разрушительного характера, распространяемая средствами массовой информации, служащая формированию необходимого мышления и поведения у большого количества людей, языковые преступления правильнее всего рассматривать как вид языковых манипуляций.

Как известно, в основе понятийной организации терминов лежат родо-видовые отношения, или отношения субординации и суперординации. Напомним, что отношения субординации в языке — это подчиненность вида роду, а отношения суперординации — это отношения вида к роду. Таким образом, понятие языковая манипуляция включает в себя и языковое преступление, и межличностную манипуляцию, которые могут соотноситься друг с другом в приеме персонификации.

Например: Готова ли ты к летнему роману-приключению? Безумная круговерть из экзаменов и репетиторов кончилась. Значит ли это, что ты наконец-то расслабишься и позволишь себе увлечься чем-то? [Готова ли ты…: 26].

При помощи подобного приема СМИ выстраиваются доверительные отношения с читателем, в результате чего журналы могут восприниматься как близкие друзья, которые влияют в первую очередь на мировоззрение читателя, формируя тот или иной характер поведения, принципы жизни.

Поскольку «определение термина раскрывает его понятийное содержание и выявляет место определяемого понятия среди других понятий данной тематической области» [Ковязина 2003: 118]. мы, указывая место определяемого понятия языковое преступление среди других понятий данной тематической области. должны сделать вывод о родо-видовых отношениях понятий: понятие языковое преступление является видовым по отношению к родовому понятию языковая манипуляция.

Другие публикации  Гражданство рф приобретается с рождения

Преступление языковое / преступление вообще. 8 словаре под редакцией А. П. Евгеньевой приводится спедующая дефиниция слова «преступление»: «Преступление, я. ср.

  1. Общественно опасное действие, нарушающее существующий правопорядок и подлежащее уголовной ответственности. Преступление против государства. Уголовное преступление .
  2. Неправильное, вредное поведение. В глазах Гордея Карпыча это большое преступление: матери деньги посылает человек, а себе сюртука нового не сошьет! » (МАО, 3: 385].

Языковое преступление, конечно, не преступление в правовом смысле этого слова. Языковое преступление — это «переступание» такой нормы существования текста, как его соответствие правилам языка, мышления и действительности [Рябцева 1986: 99]. Тиражирование этого «-переступания» в средствах массовой информации и составляет содержание языковых преступлений.

Строго говоря, языковое преступление — это частный вид социальных языковых манипуляций. Легко представить случай, когда перед выборами муниципального или областного уровня собственник завода, не поддерживающий действующую администрацию, отправляет всех своих рабочих в неоппачиваемый вынужденный отпуск под предлогом того, что городская администрация не заплатила за выполненную коллективом завода работу. Ясно, что рабочие в таком случае проголосуют на выбо- рах против действующего мэра (этот пример приводится в книге: [Конфисахор 2004: 62— 63]). Языковая манипуляция в подобном случае носит социальный характер, но не становится языковым преступлением в силу отсутствия такого важного дифференцирующего признака, как тиражируемое в средствах массовой информации.

В качестве примера элемента языкового преступления последнего времени можно на- звать словосочетание Invasion of Iraq, использовавшееся в средствах массовой информации Америки во время вторжения США в Ирак: The 2003 invasion of Iraq (March 19—May 1, 2003), was the start of the conflict known as the Iraq War or Operation Iraqi Freedom in which a combined force of troops from the United States, the United Kingdom and smaller contingents from Australia and Poland invaded Iraq and toppled the regime of Saddam Hussein in 21 days of major combat operations [2003 invasion of Iraq); The invasion of Iraq was strongly opposed by some traditional U.S. allies, including the governments of France. Germany, New Zealand, and Canada [2003 invasion of Iraq). В выделенном словосочетании соблюдены нормы грамматики, но при этом нарушено соответствие между обозначаемой в словосочетании ситуацией и внеязыковой действительностью. Предлог of в английском языке заменяет родительный падеж в русском, а соответственно. отвечает на вопросы -кого? чего?», поэтому при прочтении вышеуказанных предложений мы получаем «вторжение Ирака”, но, как известно, не Ирак напал на Америку, а Америка подвергла бомбардировкам эту страну.
Искажение предметного уровня текста — типичный признак языковых преступлений.

Исходя из вышесказанного, можно дать определение понятию языковое преступление. Языковое преступление — это манипуляция разрушительного характера, тиражируемая средствами массовой информации с целью повлиять на массовое сознание.

Демоспик и фабрика согласий

Уважаемые читатели! Для начала — рядовая новость агентства «Интерфакс». Про Грузию. «В городе Телави демонтировали памятник Иосифу Сталину, который был установлен рядом с Мемориалом воинам, павшим во Второй мировой войне. Снос монумента был осуществлён решением местной администрации, поскольку он был установлен по инициативе общественной организации «Сталинист» и Союза ветеранов Грузии незаконно, без соответствующего разрешения. Снос памятника проходил под надзором полиции. Почитатели «вождя всех народов» периодически по своей инициативе восстанавливают памятники Сталину в различных городах Грузии, но каждый раз активисты различных неправительственных организаций обливают их краской».

Что в этой новости интересно? Нет, не сам факт сноса памятника покойному предсовмина СССР. Форпост каких идей сейчас грузинское государство — всем и так понятно.

Интересен язык изложения. Из простой информационной заметки следует, что:

1) Ветераны и сталинисты — к неправительственным организациям не относятся. Они типа секты: поклоняются историческому деятелю как «вождю всех народов». Активисты же различных неправительственных организаций — против мании ставить Сталину незаконные памятники: они постоянно обливают их краской.

2) Власти демонтировали очередной идол, потому что почитатели вождя установили его без соблюдения закона, не оформив разрешения (на деле его получить невозможно: символы советской эпохи приравнены законодательством Грузии к нацистским и запрещены).

Итого. Ситуация, в которой государство (при поддержке граждан с краской) зачищает память об историческом деятеле, а другие граждане этому демонстративно противостоят, — информационным агентством подана как борьба сумасшедшего меньшинства, секты «почитателей», с законом и гражданским обществом.

Стоит поговорить о том, как достигается этот эффект. Перед нами — образец одной из продвинутых демократических технологий, которую можно условно назвать «Демоспик».

Его главное отличие от нормального языка в том, что демоспик, рассказывая нам о людях и событиях вроде бы нейтрально, самим подбором слов определяет за нас, кого мы поддерживаем. И кто, напротив, останется в обречённом меньшинстве.

Человеку свойственно примыкать к мнению большинства или хотя бы не оспаривать его вслух. Таков наш социальный инстинкт, и бороться с ним — столь же перспективно, как с половым влечением. Значит, техническая задача демоспика — сделать так, чтобы «демос», то есть большинство, видел где надо представителей большинства же, а где не надо — маргинальных психов.

Для иллюстрации приведём наиболее часто встречающиеся примеры использования демоспика.

1) Подрались сотрудники двух НКО. Демоспик с ходу поможет обозначить, за кого читатель. Следите за руками: «Произошло столкновение гражданских активистов с членами организации «Фронт»». Первые — представляют гражданское общество, то есть и самого читателя. Вторые — только себя.

2) Проходят две манифестации, за и против власти. В каждой участвуют по семнадцать тысяч человек. Демоспик выручает: «Десятки тысяч венесуэльцев вышли протестовать против политики властей. Свой митинг провели в тот же день и сторонники Мадуро». Смотрите: первые закабанели до представителей всей нации, вторые съёжились до кордебалета конкретного деятеля.

(Тут, конечно, вспоминаются «украинцы, протестующие на Майдане». Раз какую-нибудь группу майданящих демоспик начинает называть сразу по имени страны и, что бы они ни творили, величать протестующими — значит, у властей этой страны крупные проблемы с держателями демоспика).

3) Одна страна помогла другой, заключив с ней кучу контрактов по промышленному сотрудничеству, снизив цены на энергоносители и одолжив 15 млрд долларов. Демоспик лёгко сдует масштаб: «Путин помог Януковичу за счёт российской казны».

4) В некоей стране произошло резкое уменьшение населения и рост тарифов. Эти эффекты напрямую вызваны вступлением страны в ЕС, за которое ответственны конкретные политики. Но демоспик спасает: «Преодолевая последствия кризиса и стараясь модернизировать отсталую промышленность советских времён, Болгария сталкивается с экономическими и демографическими проблемами». Решение конкретного меньшинства, по факту абортировавшего нацию из будущего, — размазано по всей стране и по всей эпохе. Вся страна шла себе, шла и столкнулась с проблемами.

Если вас когда-нибудь удивляло, кстати, почему жители полуживых евроинтегрированных стран Восточной Европы бегут миллионами и время от времени пачками самосжигаются, но альтернативной политической стратегии для своих стран не вырабатывают — то просто учтём: они говорят и думают теми словами, которые в них вбиваются медиасферой. А медиасфера говорит на демоспике, сами формулировки которого не оставляют шансов на несогласие. Как можно возражать против «открытия общееевропейского рынка труда и принятия европейских правовых и экологических стандартов»? Какими словами возражать? Беспомощно блеять про «значительные негативные эффекты»? Это же — уже капитуляция.

…Стоит коротко пояснить, зачем был создан демоспик. Он был создан как часть целой научно-прикладной дисциплины — «фабрикации согласий». Её задача — мытьём и катаньем выжимать из аморфных крупных общностей согласие на то, что с ними намерены проделать маленькие умные меньшинства.

Как информирует нас знаменитый американский лингвист Ноам Хомски, — дисциплина имеет корни в восемнадцатом столетии. Тогда лучшие умы англо-саксонского мира впервые озаботились вопросом, как бы сделать, чтоб «большой зверь» — так они именовали народ, внезапно получивший некоторые права, — не посягал на собственность и власть «ответственного меньшинства». Именно тогда были заложены основы технологий, при соблюдении которых зверь большинства раз за разом оказывается согласен со всеми решениями, продвигаемыми и принимаемыми достойным меньшинством.

Главный механизм фабрикации согласия зверя — в том, чтобы каждый раз волю меньшинств упаковать для него как выражение его же интересов.

Помните, как после авианалёта группы саудовцев на Нью-Йорк армия США с криком «отомстим же» отправилась бомбить Афганистан, промахнувшись по Саудовской Аравии буквально на 2,5 тыс. км?

Или как гей-лоббисты начинали отнюдь не с приказов внедрить в детсадах книжку «Когда Карл был Карлиной», а с проведения опросов граждан на тему «Вы поддерживаете гражданское равноправие для всех?»

А помните, как в 2011 году сирийское государство было решением западных СМИ на демоспике переименовано в «режим Асада», а исламистские боевики со всего света, напротив, — в «сирийскую оппозицию»? Между прочим, их до сих пор мировые СМИ так и именуют. Включая, что характерно, тех, кто против боевиков и за Сирию. Журналисты не со зла повторяют формулировки демоспика — просто они пишут на языке информационного поля. А в инфо-бульоне вокруг плавает именно демоспик.

…Насколько хорошо работают технологии согласия — показывает, например, страна США. В ней — демократия, то есть народовластие. С этим согласен почти весь её народ, состоящий из фермеров, домохозяек, официанток, грузчиков, водителей, соцработников, заводчан, программистов, учителей и всего такого.

Я специально посмотрел: в Сенате США американский демос представляют 102 человека, из них собственно рабочими удалось побывать троим (одному сейчас за 70, двоим около 80). Фермерами — двоим. Учителями и врачами суммарно трудились человек 15. Человек по 15-20 силовиков и профессиональных политических карьеристов (от пиара до дипломатии). Остальные, то есть около половины сенаторов — юристы.

То есть в случае с эталонной демократией мы имеем дело не с обществом народовластия, а с обществом согласия. Согласия народа на то, чтобы им управляли представители пары-тройки привилегированных профессиональных каст. У самого народа не имеется даже языка, на котором он мог бы сформулировать собственные задачи. Ибо к каким явлениям какие слова прикреплены — решают те самые управляющие меньшинства.

…Я это всё к чему: до последнего времени вся наша страна находилась в положении того самого «большого зверя», которому мировая элита и её местные аватары устраивали непрерывное НЛП на демоспике. Она совершенно добровольно, за неимением языка для формулирования собственных целей, соглашалась с целями «большинства цивилизованных стран» как со своими — от передачи себя под юрисдикцию европейского суда в 1998-м до уничтожения Ливии в 2011-м.

Но в последнее время кое-что начало меняться. Россия пошла против мировой элиты — в Сирии, на Украине и в такой недооценённой области, как моральные нормы. Пошла, кстати, успешно. Убедительные прогнозы о том, что это приведёт к нашему одиночеству и изоляции в мире, написанные на отменном демо-спике, — провалились с диким треском. Всё как-то выходит строго наоборот.

Итог очевиден: отказываясь от послушания «фабрикам согласия», наша страна вынуждена отказываться и от самого навязанного ей демо-спика. Частично, во внешнем использовании, это уже происходит — просто потому, что объяснять миру нынешнюю российскую политику на демо-спике невозможно.

Отказ от демо-спика внутри страны, разумеется, будет проходить куда драматичнее и тяжелее. Для большей части медиасферы России это не просто родной язык. Эта часть — ещё и искренне считает себя тем самым «ответственным меньшинством», которое должно рулить большим зверем государства и общества. Более того: в экономике оно им все эти годы является (результаты — подробно описываются М. Хазиным).

Однако есть мнение: когда эти результаты станет невозможно никак маскировать, — на продукцию внутренних российских «фабрик согласия» также резко рухнет спрос.

Просто потому, что страна, решившая выжить в тяжёлые времена, вынуждена называть вещи своими именами и соблюдать свои собственные интересы. А умненькие меньшинства в такие периоды оказываются главными потерпевшими.

Все права защищены; 2019 Ohrangos.ru